Сонники устроены под увиденное, а этот образ слышат. Гром читают как извещение: шум приходит уже после того, что успело случиться.
Почти всё в соннике описывает увиденное. Этот образ описывает звук, и рассказчики нередко вовсе не могут сказать, как выглядело небо. Разница задаёт и толкование. Гром отвечает за извещение, а не за само событие: шум идёт следом за разрядом, который уже произошёл. Поэтому толкователи держат его отдельно от молнии и читают как весть о деле, а не как само дело.
Там, где есть и то и другое, старые записи дают им разную работу. Молния - удар, внезапный и точный. Гром - то, что доходит после, и промежуток между ними издавна читали как расстояние между событием и минутой, когда спящий о нём узнаёт. Ворчание, которое остаётся вдалеке и так и не подходит, одна из самых частых версий; в ней принято видеть ощущение, что где-то вне поля зрения что-то копится. Один удар прямо над головой понимают как известие, свалившееся разом.
Объяснение попроще тут тоже уместно. Настоящий шум легко просачивается в сон, и гром едва ли не самый ясный случай: гроза за окном, хлопнувшая дверь, машины или тяжёлый грузовик спокойно переписываются в небо. Там, где грозы приходят по сезону, и сны эти идут сезонными пачками, и ничего загадочного в этом нет. Посмотреть, какая ночью была погода, - разумный первый ход, и стоит он ничего.
Тут важна не громкость, а настроение. Гром, услышанный из-под крыши и никого не пугающий, во множестве традиций отвечает за размер: за силы, которые больше одного человека, и угрозой его не считают вовсе. Гром, от которого страшно, стоит ближе к дурному предчувствию, и проснувшийся всегда знает, какой из двух ему достался. Выросший там, где каждый год приходит муссон, слышит ночной гром не так, как тот, кто боится его с детства, и эта разница решает смысл задолго до того, как слово дадут справочнику.


