Картина, у которой под рукой очевидное телесное объяснение, и прочтение, разводящее пот от работы и пот, выступивший под чужими взглядами.
Из всего, что стоит в соннике, у этой картины чаще прочих найдётся простая причина в шаге от спящего. Тяжёлое одеяло, тёплая ночь, жар, поздний ужин или выпитое перед сном - каждое даёт то самое ощущение, а спящий разум прекрасно умеет достраивать историю вокруг того, что тело уже делает.
Там, где образ всё же несёт смысл, толкователи делят его по причине. Пот от труда, от подъёма, ноши или бега, стоит рядом с заработанным продвижением и считается среди более благополучных версий. Пот без всякого напряжения, в неподвижной комнате или на тихой встрече, примыкает к тревожным картинам и обычно читается как силы, уходящие на удержание чего-то, а не на дело.
Повторяющаяся подробность рассказов - что кто-то видит. Объяснения цепляются именно за неловкость, ведь это одна из немногих вещей, про которую не выйдет сделать вид, что её нет. В такой версии картина попадает к снам про обнажённость перед другими и читается как опасение, что напряжение станет заметно тем, кого спящий предпочёл бы в это не пускать.
Старые списки выделяли его отдельно. Холодный пот без всякого жара читали как ужас, а не как усилие, и нынешние объяснения сохранили это деление почти целиком.
Ещё одну подробность в рассказах повторяют постоянно - одежду. Рубашка, которую нельзя снять, тесный ворот, слой ткани не по погоде: всё это в старых списках шло вместе с потом и добавляло мысль о положении, из которого не выйти, не объяснившись. Нынешние объяснения связь сохраняют, хотя пользуются ею реже.
Чего ни одно прочтение не умеет, так это высказываться о твоём теле. Запись не медицинская заметка и ничего не утверждает о чьём-либо состоянии. Тот, кто и наяву обливается потом от любой мелочи, найдёт весь образ куда менее примечательным, чем человек, с которым такое случается редко, и разница эта принадлежит спящему, а не соннику.


